|
Интервью Алисе про жизнь и про любовь |
|
|
2005
Лис!
Получилось страшно длинно, но сама виновата – такие вопросы. Видимо, давно я толком не выговаривался. Сократи, как пожелаешь.
А.
1. Какие изменения в современном обществе произошли за последние 20 лет? В людях?
Вопрос глобальный… Ясно лишь одно: в эти 20 лет уместилось то, что другие страны переживают лет за 200. «Круче» лишь в Африке: там за несколько десятилетий сменился не просто общественно-политический строй, как у нас, там цивилизации сшиблись, от этого и кровь, и голод, и эпидемии, и междоусобные свары.
Теоретически: могли бы мы пойти тем путем, что идет Китай (некоторые считают этот путь оптимальным)? То есть – сохранение или постепенная реформация политической системы с внедрением рыночных отношений.
На самом деле такой путь был и выбран вначале: перестройка, гласность, кооперативы… Но народ быстро сориентировался и сделал свой выбор, он не захотел жить в межеумочном состоянии. И так в нем долго жил – надоело. Когда люди говорят: «они там устроили переворот» или: «скупили все на корню», или: «погубили Россию демократы!» - они сетуют сами на себя. Кто «они»? Те, кого мы выбрали. Кто скупил? Да наш же сват и брат. Или сосед. Или одноклассник. Кто демократ? Да все мы были на переломе демократы. Или почти все.
Еще одно соображение: нам просто не дали бы шанса пойти другим путем. Та же Америка не дала бы. Она выиграла, это надо признать.
В мире много стран, судьбы которых в основном похожи. Есть две страны и один народ с уникальными судьбами. Страны – США и Россия, народ – евреи. США давно уже похожи на отдельную планету, которая существует рядом с Землей, в достаточно безопасном удалении, и желает эту Землю контролировать. Очень напоминает летающий остров Лапуту Свифта. Кто провинился: налететь, забросать, закрыть солнце, раздавить. Россия накрепко прикреплена к своей обширной территории и остается при этом империей, даже утратив многие земли. Вне России русский быстро теряет духовный смысл существования, хоть и не признается себе в этом. Он вдруг обнаруживает, что хорошая квартира, пристойная еда и более или менее прилично оплачиваемая работа – еще не все. Он вдруг понимает, что задыхается без окружающей русской речи. Американцу же все едино, он везде – полномочный представитель великой державы, инопланетянин, считающий себя заведомо умнее землян. У евреев особое положение. Они века боролись за возвращение себе земли обетованной… которая им давно уже не нужна. Это нация нации и религии, а не территории, не страны. И даже не языка (меня поражало: миллионы людей учат мертвый язык и общаются на нем, а потом где-то прочел, что нет фактически ни одного израильтянина, который не владел бы свободно еще одним языком, чаще всего – английским, как правило – двумя, а то и тремя). Недаром первые волны эмиграции спали, недаром многие вернулись, недаром две трети евреев продолжают жить вне Израиля.
К чему я это? Наверное, к тому, что понятие исторической миссии – не пустой звук. Надо было или не надо было России так повернуть – нет вопроса. Это должно было случиться. Иудеи должны были оказаться в египетском рабстве, мы должны были на себе испытать утопию насильственного коммунизма. Это не рок и не фатум, это – предназначение.
(Вспомнил, что есть еще, как минимум, две уникальные страны: Китай и Япония. Но это совсем уведет в сторону.)
А вообще-то все сводится к тому, что, если цивилизация будет развиваться так, как развивается, то впереди пропасть, поэтому рассуждения о социальном благополучии того или иного народа или государства – это рассуждения о том, в каком виде мы придем к этой пропасти, веселыми и сытыми или унылыми и нищими. Лететь же в пропасть что сытому, что голодному – едино. Сытого в первые минуты падения может утешать мысль: «недаром пожил», но потом он сообразит, что по сравнению со Смертью, в которой он не успел разглядеть смысла, это «недаром» становится смешным. А то и своей противоположностью – чем более считалось недаром, тем более оказывается теперь пустотой.
Два очевидных итога двух минувших десятилетий: имущественное, социальное расслоение (итог материальный) и потеря нравственных осей координат (итог духовный).
Первое не так страшно: рано или поздно богатые поймут, что для собственного спокойствия нужно так или иначе обеспечивать и другим какой-то житейский минимум, а бедные кто вымрет, кто начнет зарабатывать побольше. Вопрос в методах и сроках. Если некоторые неотложные меры запоздают, возможен взрыв. Да, сейчас у людей – привыклость, притерпелость, апатия, равнодушие. Уже не жаждут, чтобы было лучше, боятся, чтобы не стало хуже. Но мы помним, как может в считанные дни и даже часы бурно всколыхнуться это стоячее болото.
Второе сопряжено с первым, но намного страшнее. Героев Достоевского мучил вопрос: «Если Бога нет, то все позволено?» Никто не сказал им: «Бог не при чем, если Он есть – тоже все позволено». И не может быть иначе: человек свободен. Он выбирает сам. Он может совершить любой поступок. «Фокус» лишь в том, что меру расплаты выбирает уже не он. И не милиция, и не суд: могут не поймать, не осудить, выпустить за взятку. Расплата все равно будет. Часто уже при жизни. Или – в детях. Или в других людях, от которых зависит будущее детей (даже если они не знакомы и ни разу не встретились). Расплата будет всему миру, его будущему. Ему самому будет ли что после смерти? Надеюсь, мне, грешному, позволительно признаться, что в этом у меня нет убежденности. Пока, на этой стадии своего умственного и духовного развития (извините за высокопарность, но тема обязывает) я твердо убежден в одном: каждый наш поступок влияет на судьбы мира и отзовется в нашем общем будущем.
Итак, все позволено, как и всегда. Нет надзирающего государства. Нет (у большинства) обусловленных религией и одобренных своей душой табу. Нет идеологии. Нет объединяющих дел – или очень мало. Что остается? Самое примитивное: пример других. Богатые, знаменитые, красивые и всякие прочие персоны, о которых толкуют газеты и телевидение, каждый день и каждый час прямо или косвенно твердят одно и то же: «Все позволено!» И люди откликаются: «Ну, если вам все позволено, то нам тем более!» Это обычное оправдание схваченного за руку мелкого воришки-чиновника: «А чего я? У нас начальник еще больше ворует!» Или тотально: Все воруют!»
Получается парадокс: да, свобода передвижений, свобода слова, свобода выбора профессии, сексуальной ориентации… свобода убивать и быть убитым… много всяких свобод при одной, перевешивающей, несвободе: несвободе совести. Ибо зависимость от стихийного движения толпы самая страшная, иногда непреодолимая. Вопрос – куда? – не волнует. Лишь бы не отстать. Ориентировка не на уклад, не на обычаи, не на государственно-подконтрольные установки и не на себя, а на то, как у людей. А если у людей все не по-людски? Вот и получается…
Но отчаяния у меня нет. Так получилась, что область совести в человеческом духовном организме сама уязвимая, самая незащищенная, но при этом удивительным образом наиболее способная к регенерации. Дурак – это навсегда, а у негодяя всегда есть шанс вдруг стать героем. Примеры были.
Может показаться, что я апологет советского: раньше, дескать, было лучше. Нет. Было калечившее (и искалечившее многих) лицемерие. Хвалить социализм – все равно, что говорить: «Да, мы были в концлагере, но какая там была самодеятельность! И кормили хоть и плохо, зато по часам!»
Сравнивать трудно.
Примерный слуга подлеца
Не лучше лихого разбойника, -
сочинил бы я, если б был поэтом и жил в 19-м веке.
2. Про книжки. Массовая литература, популярная литература, как Вы относитесь к этим понятиям? Мы по-прежнему самая читающая страна в мире - или?
Конечно, мы не самая читающая страна в мире, хотя вернули себе рекордные цифры по изданию книг. Книг много. Разные. На любой вкус. Вопрос: что читают? Как читают. Вопрос (для меня важный): отношение к современной русской литературе.
Массовая литература меня мало волнует. Это бизнес. Законы у него везде одинаковые. Тут не читатели, тут потребители – детективов, дамских романов и проч. Она может быть более или менее качественной, суть не в этом. Она – товар в чистом виде (за редкими исключениями, таким исключением был в английской литературе Честертон, а кто у нас – не припомню, возможно, просто не знаю такого автора – но это не значит, что его нет).
Есть литература, которая проходит по категории массовой, но я отношусь к ней более уважительно, это в первую очередь фантастика. Детективы же давно не читаю совсем: пустая трата времени, хотя некоторые и подсаживаются. Заразительно, как семечки лузгать.
При этом я всегда говорю: такие персонажи, как Акунин и Донцова – мои классовые враги. Уничтожать их не надо, но бороться с ними буду всегда. Книгами, конечно. Насколько смогу.
Суть ведь в том, что не знаю, как Донцову, а того же Акунина читают мои потенциальные читатели. Просто я для них теперь кажусь трудным, как и многие мои коллеги, которых я называю нормальными писателями. Или просто не попадаюсь на глаза: рынок оттесняет более или менее серьезное чтение на последние полки или вообще убирает с полок. Продукт массового потребления выгоднее.
С читателями произошло то же, что со всей страной: дегуманитаризация (от которой и до дегуманизации близко). Раньше все физики были лириками, теперь гуманитарные интересы у населения выражены весьма слабо или не выражены вообще. Я никогда не обольщался и не считал, что художественная литература может интересовать всех. Всерьез, возможно, читают процентов пять. Но пять процентов – это семь с половиной миллионов людей в России. Тоже немало! – учитывая, что каждый из них влияет на окружающих тем или иным образом. Вот за эти пять процентов и надо бороться. Уже приходилось говорить, повторю: если сравнить с компьютерными делами, то у многих людей, увы, нет в голове «чтецкой» программы – той, что способна взаимодействовать с серьезной литературой. Не повезло с воспитанием в семье и в школе, нет природных склонностей. У остальных есть – но не активирована, простаивает. Или переваривает Акунина с Донцовой. Как ее задействовать, об этом надо думать, в том числе и писателям, хотя основное дело, конечно, сидеть и писать.
3. Духовность общества, что с ней?
См. ответ на первый вопрос. Добавить нечего. То есть еще много чего, но интервью превратится в трактат.
4. Что изменилось в театре- кино, по сравнению с советским временем опять же и по сравнению с заграницей
В театре по-прежнему диктат и произвол режиссуры. Когда-то ходили но новую пьесу Островского, потом Чехова, Горького. В советское время любопытствовали посмотреть, что нового сочинили Розов или – другой полюс - Петрушевская. Сейчас ходят только на режиссеров, на спектакль, имена драматургов никому ничего не говорят. Это общая тенденция к девальвации слова, как первопричины. Режиссерам такая девальвация выгодна.
Ну и коммерциализация театра, об этом много сказано.
Кино, по сравнению с советским - полный проигрыш: нет новых художественных идей, нет интереса к людям-персонажам, есть или вялое желание что-то такое сказать, чего сам толком не понимаешь, или элементарное желание заработать. Любой средний советский фильм на этом фоне выглядит чуть ли не шедевром. В девяностые годы были хотя бы какие-то формальные поиски, сейчас и этого нет. Но все-таки кое-какие успехи уже проглядываются, пусть коммерческие. Без них никак, без мейнстрима невозможно появление хорошего кино. Зарубежные фильмы на 90% - тупость кромешная, но 10% можно смотреть, а до уровня 1% по-настоящему хороших и при этом популярных фильмов («Форрест Гамп», например) нам еще тянуться и тянуться.
Само собой, тут проблема и со зрителями: я знаю несколько весьма неплохих фильмов (например, «Русское» Велединского, «Американка» Д. Месхиева…), которые публику не заинтересовали. Но публику опять-таки надо воспитывать. Иногда кажется – заново, с азов.
Пока из российских фильмов зрителей заманили лишь те, что называют блокбастерами. То есть – аттракционы. Масштабные зрелища. За последние 15 лет ни одна отечественная кинокомедия, ни один фильм «про любовь» или «про жизнь» не привлек к себе внимания. Дело и в качестве, дело и в настырном стремлении публики развлекаться, развлекаться и развлекаться. То есть проблема обоюдная.
Смешно наблюдать попытки имитировать американское «молодежное» или «бандитское кино». Грустно слышать, как создают подобие американского сленга. Поражает уверенность производителей, что люди именно это хотят смотреть и слушать. Да не хотят. Производители никак не уразумеют, что наша публика гораздо целомудреннее американской. То есть вне кинозала (или зала концертного, театрального), мы не сильно целомудренны – и матюгаемся, и грубы, и хамоваты, но, попадая туда, где искусство или хотя бы его подобие, тут же меняем потребности в силу нашего извечного идеализма (т.е. тоски по идеалу). Российской публике никогда не нравился юмор ниже пояса или на уровне (на темах) желудочно-кишечного тракта. Сейчас, правда, стал нравиться. Приучили…
Вот пример-картинка. Съемки. Деревня. Актриса, вживаясь в роль, страшно матерится. Я в стороне. Рядом две женщины из села. Одна говорит с возмущением: «Чего это она так ругается? Нас, что ль, изображает? Да мы так и не ругаемся сроду! Тоже – актриса!.. »
На самом деле ругаются еще похлеще. Но – см. выше – есть идеальное представление о том, как надо отображать жизнь. А главное, в интонации четко слышалось: нам-то, дескать, если и приходится, то можно, мы люди простые, а тебе-то зачем? Ты – актриса!
Не надо косить под народ. Растеряем последнее уважение. Возможно, при этом, рассмешим и даже вызовем что-то вроде любви к себе. Но это любовь снисходительная. Презрительная почти. Одиозного комика Петросяна любят многие, но сомневаюсь, что хоть кто-то склонен его уважать. И не потому, что он слился с образом и ему слишком впору костюм хамоватого придурка. Видно как раз, что он – в сторонке. Что издевается и над своими персонажами, и над зрителями – с наслаждением. Это – черта души бездарной, мелкой.
5. Сериалы. Как Вы относитесь к жанру, какие исторические изменения жанр в России претерпел, кто смотрит сериалы? Может быть, что-то про Безрукова в сериалах и про новый «Участок»?
К большинству сериалов я отношусь плохо. Плоские сюжеты, плоские герои, плоские идеи – или вообще их нет. И (главное): отсутствие индивидуальности. Ощущение, что сценарии всех сериалов пишет один человек, что снимает их один режиссер. Да и заняты одни и те же актеры. Это печально. Когда сериалы начинались, еще позволяли себе эксперименты (даже «Остановка по требованию» кажется сейчас чуть ли не экспериментальным фильмом), а теперь подстраиваются под уровень публики. Вернее, публику подстраивают под себя. Это понятно: чем ниже планка, тем легче прыгать. А рекордсменов в этом мире не любят.
Меня интересовало кино, в сериальное дело я попал случайно, но и в нем старался идти «киношным» путем. Недаром «Участок» - не просто 12 серий, а 12 маленьких фильмов, каждый со своим сюжетом. Мне хотелось уже на уровне сценария сделать что-то новое, чего не было. Других, кто присоединялся на стадии съемок, вдохновляла та же задача. В частности, Безрукова, который был просто счастлив «отмазаться» от роли бандита в «Бригаде». Занятный и характерный факт: милицейские власти за исполнение этой самой бандитской роли вручили Безрукову почетное удостоверение милиционера. А вот на роль милиционера, причем милиционера положительного, чуть ли не кристально-честного, не отреагировали никак. Видимо, в бандите узнали близкого по духу человека, а в честном менте – нет. Смешно, правда? Мне – не очень.
В «Заколдованном участке» другие истории (ибо опять 10 маленьких фильмов). И в книге, которая вышла раньше сериала, тоже была другая задача: не просто написать продолжение, а пойти вглубь. «Участок» предлагал панораму, расцвеченную мельканием пестрых характеров. В «Заколдованном участке» мелькания меньше, второстепенные герои вышли на первый план, у каждого – своя сольная партия.
Самое важное в книге уже отметил критик А. Немзер: несмотря ни на что, Анисовка жива. Он имел в виду большее. Я тоже.
6. Москва- провинция, что изменилось, что удивляет, когда попадаешь в Саратов?
Иногда кажется, что не только странам и народам нечто предназначено, но и городам тоже. Поездив по России, я понимаю: Саратову как-то особенно «повезло». Самара, Кемерово, Нижний Новгород, Ханты-Мансийск, Калуга, Уфа – города, где я был в последнее время. И везде лучше – хотя бы внешне. Такой грязи, таких дорог, как в Саратове, такого идиотического хаосного строительства нет нигде.
Но это именно внешнее. Это влияет на настроение, но не на дух. По духу, я думаю, больших отличий нет. Москва не исключение: если вглядываться не в витрины магазинов, казино и проч., а в людей, увидишь то же сочетание бесшабашного и часто бессовестного веселья с беспросветным унынием, как повсюду. Иногда это в одном человеке. И везде равномерно тлеет что-то неугасимое, что не позволяет отчаиваться.
8 . Про «Антиабсурд» расскажи немножко. То есть про книгу «Мы».
В этом году вышло сразу три книги, две новых, одна – сборник рассказов, написанных за десять лет.
«Они» - почти отчаяние.
«Заколдованный участок» - надежда и упование.
Полагаю, в таких амплитудах мыслящие люди и живут. То в жар, то в холод.
Меж ними оказалась книга «Мы».
Соотнесенность с «Мы» Замятина – откровенная. Двадцатый век был переполнен антиутопиями – в литературе, в кино, в изобразительном искусстве. Это называли апокалиптическим сознанием, но Апокалипсис не при чем: в большинстве этих произведений упор делался на социальное, а оно, как ни крути, хоть и определяет быт человека, но не определяет его бытие. Иначе невозможно было бы существование равнозначно добрых или конгениально злых людей в политически и социально непохожих странах. А они есть. Праведник, он и в Африке праведник, а подлец, он и на Чукотке подлец.
Мне эти антиутопии надоели. Слова о том, что где-то «есть город золотой», тоже перестали утешать. Интересно стало увидеть этот город золотой здесь и сейчас – и именно тогда, когда, казалось бы, и следа его не осталось. Впрочем, вместо рассуждений я лучше процитирую предисловие к книге «Мы» в его самых принципиальных моментах:
«Чуть ли не все искусство двадцатого века, желая быть в ногу со временем, стремилось к абсурду. Но в нынешней России это превратилось в сплошные пошлости и банальности. Почему? Потому что наша жизнь на рубеже веков стала сплошным абсурдом. (Не беспокойтесь, я помню свое утверждение, что абсурда в жизни нет, но мы говорим не о жизни в целом, а о России в частности, в которой бывает все даже в ту пору, когда ничего нет.)
Изображать абсурд с помощью абсурда – абсурд! Абсолютно непродуктивно с художественной точки зрения. Поэтому и я пришел в некоторых произведениях к методу антиабсурда.
Если упрощенно, что это такое?
Объясню.
18 старух падают из окна – абсурд.
Одна старуха, но румяная, здоровая, веселая, высовывается из окна и машет рукой внуку, провожая его в школу – антиабсурд.
Кошкин убил ни за что Мошкина – абсурд.
Кошкин ни за что подарил Мошкину сто рублей – антиабсурд.
Вы скажете: неправда! В жизни не так! В жизни старухи грозят внукам в окно и кричат, что если те опять приклеят их тапки к полу и вернутся с двойками, они их выпорют! В жизни Кошкины убивают Мошкиных именно ни за что – десятками и сотнями, об этом уже даже газеты не сообщают: надоело!
А я и не против. Я и сам говорю: в жизни абсурд стал нормой. Но искусство, по моему мнению (и не только моему) есть средство не отражения, а преображения жизни.
Мне стали интересны нормальные люди – за то, что они в жизни выглядят ненормальными. И это, в общем-то, не ново, литература всегда интересовалась необычными характерами, а нормальные люди сейчас выглядят страшными оригиналами. Разгадка проста: нормального в мире стало меньше, чем ненормального, поэтому оно и кажется ненормальным.
Тут, правда, другой вопрос: а что есть вообще норма?
Но ответ на него мне на данном этапе жизни и творчества пока не под силу.»
Цитата длинная, но не сумел сократить, тут для меня все важно. В финальных словах, оговорюсь, есть некоторое лукавство.
Конечно, я знаю, что такое норма.
Это знает вообще любой человек – с детства.
Норма – поступать не так, как все или большинство, а – по совести.
Дело всего лишь в желании этой норме следовать.
Все просто, но на борьбу с этой простотой людской род положил все века своего дремучего существования. Этому роду весьма хочется, чтобы было сложнее. Ему не нравится, когда просто – «не убий». Ему нравится – «когда нельзя, но очень хочется, то можно». Сиречь: убивать нельзя, но если особые обстоятельства… если сильно рассердишься… если тебя задели, обидели… если, если, если…
А если нельзя, и все тут! – скучно…
Люди хотят жить весело.
Воспитанный в условиях советской подмены мировоззрения идеологией, я учился, и не один я, мыслить самостоятельно. Это процесс долгий и трудный. И поэтому я довольно поздно открыл Америку: хоть о норме знают все, но следует ей меньшинство. Социализм, капитализм, любой государственный строй внушает: большинство граждан у нас нормальны, выбиваются из строя лишь отдельные личности. Их надо исправлять или наказывать. Такая позиция понятна: всякое государство апеллирует к большинству, заискивает перед ним (хоть и держит часто в черном теле). Но это обман: как раз большинство-то и живет ненормально. Нормальны, да и то не каждый день и не каждый час, отдельные люди, которые и поддерживают некий баланс (поскольку на этих весах одна пушинка правды тяжелее житейских тонн лжи).
Без жестокого понимания, что жизнь людей была и есть преимущественно ненормальна, без завышенного (в действительности единственно нормального) представления о норме нельзя быть писателем, вот что еще я понял. И, кстати, об этом написал книгу «Первое второе пришествие», в которой – по моим силам и моему умению - продолжена традиционная тема русской литературы: внезапное озарение человека. «Каждый из нас немного Христос!» - открывает для себя главный герой с прямодушием и простотой, присущей этому персонажу. Он привык думать (не особенно-то и думая), что отдать последнюю рубашку – всего лишь метафора. Максимализм. Абсурд. (Это я за него рассуждаю, он и слов таких не знал). И вдруг осенило – не метафора и не абсурд. Норма. И подставить вторую щеку – не абсурд. Норма. И тысячу раз прощать брата своего – тоже норма.
Казалось бы, открытие этого героя, что в каждом из нас Христос, не очень-то сопрягается с моим поздним печальным пониманием, что большинство людей ненормальны. Но противоречия нет: безнадежно ненормальных людей не бывает. И эта истина тоже всем давно известна. Настолько известна, что ее использовали в рекламе минеральной воды: «В каждом есть частичка святого». Не поспоришь.
7. Тенденции развития русской литературы. По-прежнему ли она самая великая в мире? Всякие исторические экскурсы приветствуются.
Русская литература 19-го была и остается великой не потому, что люди хорошо писали. Хотя – хорошо, очень хорошо. Но при этом вот какое совпадение: чем чаще и упорнее в своем творчестве писатели касались великих тем веры, надежды и любви, тем вернее было их вырастание в великие. Пушкин, Гоголь, Достоевский, Толстой… И, наоборот, кто углублялся в социальное, сиюминутное, пусть и с какими-то изысками, остался там, где был. Есть и сейчас – на пыльных полках, во втором ряду.
«Серебряный век» потому и серебряный, а не золотой: многие захотели быть над схваткой, в хрустальных замках и т.п. В стороне. Ну, и для души народа они остались в стороне. Говорят, перерос этот век Б. Пастернак в «Докторе Живаго». Верю на слово. Тут мои личные проблемы: я не люблю поэм в прозе и романов в стихах. Поэмы в стихах и романы в прозе мне больше нравятся. (Правда, есть «Евгений Онегин» и «Мертвые души»… Может, все-таки дело в таланте и убедительности?…) При этом для современного читателя эта литература (особенно поэзия) ближе. Быть может, как раз своей сторонностью… Там ведь еще: отбросим все преходящее, обратимся непосредственно к душе. Это тоже импонирует. Я же всегда это воспринимал, как приглашение войти в квартиру, не открывая двери. Так сказать – непосредственно. Ибо дверь, коридор – это пошло. Пытаюсь, бьюсь лбом…
Поэтому в литературе 19-го века я хоть и в гостях, но в желанных, я там в доме, а в литературе «серебряновечной» часто (к счастью – не всегда) чувствую себя за дверью – стою и слушаю звуки чужого праздника. Скорее всего, это мои проблемы.
Советская литература, за исключением некоторых произведений, канула в небытие. Почему? Потому что не говорила о главном. Толковалось о конфликтах социальных, бытовых, идеологических, о главном же, о душе человека как вечном поле боя добра и зла, умалчивалось или говорилось вскользь, туманно. Вычленение сущностных проблем из социальных считалось подозрительным, а то и вредительским.
Наверное, «Мастера и Маргариту» М. Булгакова советский народ (знак равенства – интеллигенция) преданно и пылко полюбил не за то, что книга смешная и романтичная (не настолько смешная – Зощенко смешнее, не настолько романтичная – романтические дамы нагишом чужие окна не бьют), а именно за то, что почуял: тут о главном. Пусть версия диалога Понтия Пилата и Иешуа произвольна, пусть уровень рассуждений намного ниже, чем, например, уровень «Великого инквизитора» Достоевского (в котором тоже много художественных вольностей), но советский читатель, в большинстве своем не только не размышлявший о Евангелии, но и не читавший его, сразу угадал: важней этих тем не бывает ничего. Потому что за ними смысл жизни, спор о добре и зле. Символично, кстати, то, что лишь герои этих эпизодов похожи на живых людей, да еще Воланд (который тоже из мира великих противоборств: дьяволу, как персонажу, это не противопоказано), остальные – маски. Маргарита бесплотна, хоть и красива, бесхарактерна, хоть и с темпераментом, не женщина – мечта. До тех пор, пока не попадает на бал и не соприкасается с Вечным (пусть и злом), хотя и там в ней пышет примусом банальная домохозяйка-симпатулька. Сказываются, видимо, предпочтения автора, да и вообще мужская черта:
Мы говорим с тобой о вечном и о сути,
что истина, что тлен и шарж.
Но бьют часы: пора котлет и супа,
Умолкни, милая! На кухню – марш!
(Моя ранняя песня.)
Литература постсоветского времени радостно загомонила: долой гужевую повинность идеологии! Идей вообще! Никто никому не обязан! Никто ничего не должен! Поэт в России больше, чем поэт? Враки! Поэт есть поэт и больше ничего!
С удовольствием и часто вспоминали Пушкина:
Зависеть от царя, зависеть от народа -
Не все ль равно? Бог с ними.
Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать…
Вот, дескать, цель искусства!
А у Пушкина, между прочим, дальше строки:
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам, -
где абсолютно ясно, что слово «божественным» не для ритма вставлено. Можно бы и «чарующим» и всяким прочим, мало ли в русском языке четырехсложных прилагательных и причастий?! Речь не о сознательной религиозной подоплеке, это тоже будет натяжкой, речь о смыслах, которые выше царя и народа. Мы же (я там тоже был) радостно трендели на свободные темы, не подозревая, что продолжаем о народе и о царе, а о главном не то чтобы нет сил или умения, хуже – не было привычки. Нет, еще хуже – не было потребности.
Была и противоположная тенденция – сугубая политичность, только о царе и народе, но без запретов. Я смелый, я могу и царя похвалить, и народ обругать! И наоборот.
В своем роде литература девяностых была уникальной, разнообразной, даже иногда блестящей, но вот всего запрещенного ранее коснулись, везде отметились, натешились, наговорились… И первая половина нового века – явный кризис. Понятно почему: пора от чисто литературных игр и от сугубой злободневки переходить к чему-то серьезному, а… Нет привычки, нет потребности.
У писателей, которые сейчас пришли и отметились, одинаковые проблемы: уже умеют писать, еще не о чем писать.
Я не к тому, что надо быть глашатаями и пророками.
Я к тому, что надо дивиться «божественным природы красотам», в том числе и человеку. И ужасаться тоже. Без этого удивления и без этого ужаса – ничего не будет.
Самый востребованный и читаемый русский писатель (из не жанровых, не чисто коммерческих) в России и за рубежом – Пелевин. Я довольно много говорю о нем и думаю. Мой друг А. Немзер считает, что не надо. Не по чину, так сказать – имея в виду чин неофициальный. Но у меня свои причины, которые позволяют мне без стеснения признаваться в этом интересе – гораздо большем, чем хотелось бы, и уж наверняка большем, чем у Пелевина ко мне. Пелевин меня волнует не как писатель, а как явление. (То есть все-таки как писатель – независимо от того, считаю ли я его таковым.) Когда-то я написал ругательную статью о его языке (который считаю и сейчас сервильным по отношению к языку офисных курилок), а дело-то, как теперь понимаю, было в другом – в ощущении, что не только стиль подменен офисным трепом, но и содержание сводится к уровню офисного трепа. Это льстит читателям, это позволяет им думать: мы бы тоже так смогли, просто неохота.
Вот это и не может меня не волновать: литература на уровне памфлета, развернутой публицистической статьи, эссе, игривой социальной фантасмагории, мешанины религиозных (в том числе буддистских и прочих) мотивов и аллюзий с легкой руки Пелевина стала самой востребованной. Только что жюри «Студенческого Букера» признало лучшим романом 2005-го года «Эвакуатор» Д. Быкова – очередную веселую антиутопию с картонными персонажами и сюжетом, размазанным, как ложка жидкой овсянки по большому блюду. В первой строке очень показательного рейтинга магазина «Москва» (показательного, т.к. там читатель всеядный и внушаемый) – книжка небезызвестного телеведущего С. Доренко «2008» - тоже антиутопия, социалка, страшилки и побрехушки. Устойчиво популярна книга Веллера «Б. Вавилонская» - опять антиутопия, предсказание катастрофы, написанная скоробегло, без живых людей вообще. Долго лидерствовала и сейчас охотно покупается книга еще одного телеведущего, В. Соловьева, с похабным названием «Евангелие от Соловьева» и еще более похабным содержанием.
И т.д., и т.п.
Завидую успеху?
«Щас прям!» - как теперь говорят интеллигентные люди. У бытовой О. Робски успех еще больше, у фантасмагорической книги А. Кабакова «Московские сказки» тоже много поклонников, но я их в вышеприведенный список не включил – о Робски и говорить нечего, а у Кабакова – очень хорошая книга, исключение из правила.
Казалось бы: упомянутые писатели и их последователи, в том числе самопальные, хотят растревожить читателя, обратить его внимание на несовершенство окружающего мира.
Ничуть. Несовершенство мира подменяется несовершенством политической и экономической системы, козни дьявола заменяются кознями телевидения, вечный диалог человека с собой и Богом превращается в дискуссию о перспективах курса рубля по отношению к курсу доллара. В конечном итоге тема мытарства человека в современном мире заменяется темой житейских проблем менеджера среднего звена в сложившейся политической и финансовой ситуации. Этот уровень разговора потребителя ничуть на самом деле не тревожит, наоборот, он приятен. Мы привыкли с удовольствием говорить о том, как у нас все плохо, и благодарны тем, кто подтверждает наши мысли. Поэтому, если вглядеться (хотя – и с первого взгляда ясно), эти и многие другие книги служат одной цели: развлечь и облегчить жизнь потребителям. Или еще есть выражение, нищенское: скрасить жизнь.
Такое писательство – отлынивание от главного. И читатель, общаясь с этими книгами, тоже отлынивает: ему не надо слишком напрягаться, ему не скажут ничего нового, лишь подтвердят в более или менее остроумной манере то, что он и так знает. Нефть нас спасла, но она и погубит? О, да, как тонко подмечено! Москва может превратиться в город хаоса? О, да, как умно, как правильно! Реклама нас морочит и зомбирует? Ес, так и есть! - воскликнет рекламщик, потирая руки и берясь за очередной эротично-дебильный клип.
Тьфу, честное слово, просто оторопь иногда берет, чем мы способны очаровываться.
Большая литература побуждала читателей мыслить по-настоящему. То есть трудиться душой. Поскольку такие побуждения чреваты, теперешняя литература решила от них отказаться. Не вся. Есть Андрей Дмитриев, есть Ольга Славникова, есть Марина Вишневецкая, есть Андрей Геласимов и другие, которые… Которые, к слову сказать, пишут сейчас довольно мало…
Возможно, я тоже далеко не ушел. Правильно отметил кто-то из критиков: ругая Пелевина, я заговаривал в той статье себя – не иди по этому заманчивому следу. Видимо, так и было, так и сейчас еще актуально, я ведь тоже во многом отлыниваю.
Но становится почему-то все стыднее.
С чего, казалось бы? – вроде не делаю ничего плохого!
Видимо, приходит пора наивных вопросов: а что сделано хорошего?
Не призываю при этом втюхивать в каждый диалог и в каждую сцену слова об этом самом главном. Но должно чувствоваться, что для писателя в действительности важно – слезинка ребенка или цена на нефть. (Знаю, тут же найдутся те, кто увяжут ту слезинку с этой нефтью!)
Все мои рассуждения сводятся к тривиальному выводу: и в России, и в любой стране поэт все-таки больше, чем поэт. Бог дар дает не просто так, всякий дар предполагает отдарение. Притча о таланте, зарытом в землю, не устаревает. Просто заметно желание у многих и у меня тоже: и не прятать, и не пускать полностью в дело, а как-нибудь… что-то спрятать, а что-то в дело… разломить талант на части: это на отдарение, а это… мебель купить хочется, машину… и рыбку съесть, и мягко сесть.
Нет, но постойте. Уроды мы, что ли, совсем? Или настолько слабы? Чего боимся?
Мы не уроды, мы дети времени и страны.
А что случилось со временем и страной?
А страна лет пятнадцать, если не больше, не читала современных писателей. То хлынул вал публикаций, то – некогда стало. Кто разогнался, ловя шанс на лучшую жизнь, кто просто выживал…
Сейчас ситуация, какой не было никогда: страна не знает своих писателей. Кроме особо «продвинутых» и упорных (да еще критиков), не читает никто. Я встречался с режиссерами, актерами, политиками, шоуменами, звездами разного калибра, продюсерами, врачами, учителями, инженерами, менеджерами… - современную литературу не знают и не хотят знать. Ну, слышали имена того же Пелевина или Сорокина, или Веллера... Джентльменский набор. Прочли из них несколько страниц и считают, что вся теперешняя литература такая. (В свете этого, наверное, становится совсем понятно, чего это я на них так ополчился: если бы судили не только по ним, другой был бы толк).
«Что же из этого следует?» «Жить, шить» и другие богатые рифмы ни к чему не обязывают.
Как жить и что шить – поневоле задумаешься.
Поэтому погоня писателей за читателями очевидна. Читатель же не дурак, он эту суету видит и писателя все меньше уважает. Отчасти поэтому статус самой профессии писателя – ниже плинтуса. Сами того добивались.
Результат - неоднократно слышанный от разных людей наивный и искренний вопрос: а зачем вообще нынче книги писать, если столько замечательных классических произведений? Или, как всерьез заявил один режиссер: «Я не буду на современные пьесы время тратить, уйма гениальных пьес – жизни не хватит, чтобы освоить хотя бы десятую долю!»
Приходится, чувствуя себя скучным объяснителем арифметических правил не сложнее дважды два – четыре, твердить: ребята, это же элементарно! Современное искусство (литература в том числе ((драматургия в том числе)) есть средство познания нацией самой себя. Отказываться от него – отказываться от этого познания. Нация же, не чувствующая потребности в самопознании, превращается в население. В быдло, извините.
Дело зашло далеко, просто так читатель к своим (то-то и горько, что именно своим!) писателям уже не вернется. Некоторых он упустил безвозвратно. У кого-то еще есть шанс. Тут так: не ждать, когда гора придет к Магомету, но и не бежать к ней, «задрав штаны» и горя нескромным взглядом. Попробовать встретиться где-то посредине.
А если бы еще помогли издатели…
А если бы на телевидении современной литературе уделялось больше времени, чем 0,00005% (пять стотысячных, это близко к правде)…
Но если бы да кабы, то в ротовой полости произрастали бы бобовые культуры и это был бы приусадебный участок. Пока ясно, чего не надо делать: не надо завоевывать читателя любой ценой. Он этого не простит.
8. Про русскую душу и характер, у тебя по книжкам много в виде цитат, в «Они» есть. Как-то концентрированно бы?
В самом деле, про русский характер я много чего писал и про русскую душу. Но то были в большей или меньшей степени художественные тексты, игровые, а тут интервью, прямое высказывание. Вряд ли я готов.
Разве что – об отношении к материальному. К собственности. То есть к тому, на чем мы, судя по мнению многих историков, и погорели: не является у нас право собственности священным.
И не может являться. В каком-то тексте я высказался: русский человек не способен согласиться с тем, что лопата, курица или груда железа, именуемая автомобилем, действительно освящены правом чьего-то безраздельного владения. Это входит в противоречие с его генетической убежденностью: ничто ничему не может принадлежать исключительно. Ибо все принадлежит… ну, тут у кого как. Кто считает – Богу, кто – вечности, кто – общему для всего сущего тлению… уж право-то самодеятельно мыслить ни у кого не отнимешь.
Сказано как бы в шутку, но я действительно так считаю. Поэтому, хоть мы и старательно развиваем в себе частнособственнические инстинкты, а они никак не развиваются. То и дело слышишь: напился миллионер в своем поместье на Рублевке, вышел на крыльцо и горько спросил пространство: «Все-то у меня есть – и дом, и личный самолет, и жена, и детки, отчего же мне так, милые, тошно?» А после этого старательно поджег дом со всех углов, сел в самолет, взлетел – и штопором…
А все потому, как не раз говорил часто упоминаемый мной Достоевский (поскольку люблю), что не может быть русский человек счастлив, коли нет мировой гармонии. А ее никогда нет – вот и рассудите…
Достоевский вообще все сказал.
«Красота спасет мир» - он сказал.
Но он же:
«Красота – страшная вещь!»
Умный был писатель, не сказал – «сила». Не сказал – «штука». Не сказал – «субстанция» (впрочем, Митя Карамазов, чьими устами молвлено, и не выговорил бы). Сказал – «вещь». Есть о чем подумать. Потому что дальше – цитирую по памяти: «Тут Бог и Дьявол борются, а поле битвы – сердца людей!»
То есть – люди борются сами с собой?
Да. И с другими.
Из-за красоты?
Да.
Которая – «вещь»?
Да. Страшная.
Но – вещь?
В том числе и вещь.
То есть красота, получается, не спасает, а губит?
Получается.
А что же спасает?
Не знаю. Думаю об этом.
… Об одном этом подумать хорошенько – всей жизни не хватит.
Все. Выдохся!
Режь беспощадно!!!
а.
--
А-ь |
|
|
