|
Интервью "Книжному обозрению" о книгах |
|
|
2007 г.
Интервью «Книжному обозрению»
– Что думается накануне дня юбилея?
Ничего не думается. То есть – ничего особенного. Хотя год выдался как раз особенный, трудовой и урожайный. Написал детскую большую книгу – давно мечтал. Запускаются сразу три фильма по моим сценариям – я передвинулся из сериального пространства в кино. Все три – мои экранизации собственных книг: «Я – не я», «Висельник» и «Первое второе пришествие». А каких-то специальных мыслей нет и не будет. Я вообще не юбилейный человек, мои праздники не совпадают с государственными и даже личными, у меня свой календарь, свой график, свой список памятных дат. Есть расхожее выражение: «Повод подумать о прожитом». Для того, чтобы подумать, в том числе о прожитом, поводов не надо. Повод нужен для выпивки – и то не у нас, не в России.
– Что из написанного любите больше всего?
Обычно писатели книги сравнивают с детьми и отвечают: всех люблю. Но книги не дети (дети лучше), поэтому я не считаю обязательным любить все. Из первых люблю «Я – не я» и «Первое второе пришествие», из последних – «Они». Некоторые книги и пьесы недолюбливаю, некоторые почти ненавижу. Какие, говорить не обязательно – пусть читатель сам решает. Хотя при переиздании своих книг хочется иногда напечатать на обложке: «Мнение автора не во всегда совпадает с мнением Слаповского».
– Что из давно задуманного пока так и не написалось?
Откладываю, жду, когда созреет, большую, серьезную и смешную книгу о человеке, который родился счастливым, в детстве был счастливым, да и потом умудрялся сохранять, как сейчас выражаются, позитив. Но часто чувствовал себя первым из последних – хорошим игроком, попавшим в плохую команду. Сначала думал, что ему просто не везет. Потом догадался – не везет другим. Но не загордился. И так далее – много чего замышлено.
– О Вашем новом романе («Синдром Феникса»). Книга-метафора об изменчивой русской душе, социально-сатирическая притча или что-то другое?
Притчевая основа есть, это правда. Поэтому книга очень простая – притча обязана быть простой. Еще характерно то, что брался за это, как за сериал. Но одумался: зачем же облегчать историю (сериал – всегда облегчение)? Даже расторг договор с телевидением. Для меня очень важен этот шаг – проза всегда была для меня важнее сценариев, хотя писать их очень увлекательно. Возможно, какие-то следы киношного изначалия остались, поэтому тут же поступило множество предложений об экранизации. Я не сопротивляюсь, тем более, что вторая профессия в моих же руках – сценарий уже готов. Главное же в книге – история о том, как человек по крупинкам собирает себя. Мне важно было «закрыть тему». Начиналось в «Я – не я», там человек хочет быть кем угодно, только не собой. А в «Синдроме» наоборот – не хочет быть тем, кем ему предлагают, хоть предложения и заманчивы. Только собой – каким бы он ни был.
– Синдром Феникса – это устойчивый «диагноз» российского общества? Или, быть может, временное явление, свойственное нашему «переходному периоду»?
Это диагноз человека, который ему можно поставить уже при рождении. Каждый из нас просыпается не таким, каким заснул. Правда, в России более высока вероятность проснуться вообще другим человеком.
– Некоторые критики жестко распределяют Вашу прозу на два типа: «просто проза» и «проза для кино». Как Вы относитесь к такой классификации?
Эта классификация искусственна. В начале была проза, кино началось потом. Тут-то и разглядели, что некоторые книги «кинематографичны». Хотя иногда раздражает. Хочется нарочно написать книгу, принципиально не киношную. Внутренний такой монолог. Но это от лукавого, не надо ничего делать нарочно – ни книги писать, ни о книгах писать.
– Как Вы пришли в кинематограф? Ожидаются ли новые кинопроекты? (Например, планируется ли фильм по «Синдрому…»?)
На вторую половину вопроса я уже ответил. А пришел потому, что хотелось. Хотелось сочинить кино, какого не было и какое я сам хотел бы увидеть.
– Говорят, взаимоотношения серьезной литературы и популярного кино – вещь запутанная и непредсказуемая. Как Вы ощущаете себя между двух этих «стихий»?
Если человек уже как-то состоялся, ему трудно испортить перо или сбить руку. Я занялся сценариями поздно, имея опыт драматургии и прозы. Собственно, эти две стихии и соединил. А вот начинать со сценариев – опасно. Может получиться то, о чем говорил Шаламов, имея в виду гораздо более серьезные вещи: «ладонь сгибается по ручке лопаты». Контрактура руки, которую трудно исправить. А контрактуру души еще сложнее. Самые опасные разговоры: «Вот я сделаю это и это для денег, а потом…» Потом очень часто не наступает. Или наступает такое, что лучше бы уж для денег работал. Начинать надо обязательно не для денег. Что бы то ни было – рассказы, стихи, сценарии. Да и продолжать тоже. Деньги не цель, а приз. Причем – за удовольствие. Не знаю, у кого как, мне пока везет: делаю то, что хочу сам.
– Исчерпан ли «милицейский провинциальный» цикл или будет что-то новое?
Исчерпан. Я стараюсь не входить два раза в одну воду. Попытался, правда, в том же русле сменить эту воду и войти туда с другим человеком – с Ярмольником в роли психотерапевта («Заколдованный участок»). Не знаю, как получилось. Но если спросят, что лучше – посмотреть ли сериал или прочесть одноименную книгу, ответ автоматический – книга лучше.
– Какая тема для прозы Вас сейчас больше привлекает – «московско-литераторская», «провинциально-сатирическая», «гротескно-фантастическая» или что-то еще?
Вообще-то мне о людях писать хочется, я это и делаю. Вопрос жанра возникает вместе с героем. Одного я почему-то сразу вижу на сцене, получается пьеса, другого на экране – получается сценарий, третий просится на просторы прозы – я пускаю его туда. Кому где удобней. И опять же от героя зависит, будет ли это фантасмагория или чистый реализм. Жанры и формы, которые сейчас ставят во главу угла, вторичны по отношению к персонажам. Поэтому часто бывает: история интересная, жанр лихой, все отлично – людей нету. Марионетки – в лучшем случае.
– Вы печатаетесь в престижных издательствах и ведущих толстых журналах. В чем (для автора) психологическая разница этих публикаций?
Это хорошее уточнение – «психологическая». Остальное понятно: в журналах сейчас платят меньше, издательства работают оперативнее. Но все же я стараюсь, когда можно, «пропустить» новую книгу через журнал. У журнала отборный читатель (к тому же, есть электронная версия в Интернете). А еще, хоть и твердят, что толстые литературные журналы уже не актуальны, я считаю их уникальным явлением, которое во что бы то ни стало надо сохранять, ибо это национальное достояние. Мне не нравится, когда хоронят раньше смерти – а многие критики этим как раз занимаются.
– Есть ли в России, на Ваш взгляд, адекватная литературная критика, и если «да», то где она «живет»?
Она живет в пяти минутах ходьбы от меня. Почти шутка: по совпадению обстоятельств я проживаю по соседству с критиком и моим другом Андреем Немзером. Сначала он писал обо мне, друзьями мы стали позже, это существенное уточнение. Чаще – сначала друг, а потом критик, причем, естественно, хвалебный – как друга не похвалить? Но у нас с ним отношения строгие, по гамбургскому счету. И ругает тоже, когда за дело. Есть и другие люди, старающиеся относиться к делу ответственно (при этом неважно, согласен ли я с ними): Андрей Василевский (гл. редактор «Нового мира»), Павел Басинский… Ответственно – ключевое слово. Для других важней эффектность текста. И вообще, литературная критика переквалифицировалась в литературную журналистику. Налетел, пролистал, отрецензировал – и с плеч долой.
– Верите ли Вы в могущество современных литературных технологий (т.е. в возможность сделать популярного писателя из ничего)? Или настоящего читателя никакими технологиями не обманешь?
Настоящего не обманешь, но его мало. И на него никто не ориентируются. Ориентируются на массу, а ее провести довольно легко. Как выражался один балаганный зазывала (у Гиляровского читал): «Толпу – зимой купаться уговорю!» Популярного автора (не писателя, а именно автора – писателем он не становится) сделать можно действительно из чего угодно, примеров хватает. Гораздо труднее сделать популярным настоящего, серьезного писателя. Суть в чем? Потребителей обвиняют – вкус плохой. Зато безошибочный! Потребитель всегда, взяв в руки книгу, с большой точностью определяет, литература это или нет. И если чует литературу – не покупает. Потому что настоящая книга заставляет хоть как-то думать, а потребителю это надо? За собственные деньги?
– Как вообще становятся знаменитыми писателями? (в наше время)
Сейчас нет знаменитых. Есть именно популярные, модные, востребованные. Среди них почти нет нормальных писателей – это противоречит законам рынка: на высококачественный товар не может быть широкого спроса. Популярными становятся с помощью вложения средств в «раскрутку». Технологий я не знаю, но догадываюсь, как это делается. Все тот же пресловутый откат – оптовым продавцам. Ну, и реклама. Тоже не даром.
Знаменитый – от слова «знамя», имеется в виду понятие более высокое. А что вместо знамени у популярных? У кого колготки, у кого гробы с детективными трупами, у кого открытки с видами Рублевки, у кого – вырезки из желтых газет. Вот за такими знаменосцами массы и бегут вприпрыжку. Так что хороший писатель и популярный писатель – это почти противоречие. Исключение из правил. Конечно, желание стать исключением есть – у всех. Все зависит от цены вопроса. Моральной цены, разумеется. |
|
|
