|
Интервью Майе о Париже и сущности русской литературы |
|
|
2005 г.
Интервью в связи с книжной ярмаркой в Париже
1. Если можно, давайте начнем с темы "русские в Париже". Удастся
русским авторам покорить французских издателей, какие сложности в их
взаимодействии Вы видите?
- Сложности те же самые, что и здесь: издательства хотят зарабатывать деньги, а писатели… Бог знает, чего хотят писатели. Тоже зарабатывать деньги? Да нет, они добывают их в других местах (это я о писателях обычных, не жанровых, не коммерческих). Они хотят читателей, вот что главное. Чем больше, тем лучше. И тут интересы совпадают редко. А вообще-то я идеалист, я уверен, что издателей не только деньги интересуют. Они тоже люди, им хочется еще и выпускать хорошие книги. То есть в идеале должно быть так: издатели хотят зарабатывать деньги, выпуская хорошие книги, а авторы хороших книг хотят того же. Тут наши точки соприкосновения, их и надо искать. Моя личная задача – чтобы после двух книг («Я – не я» и «День денег») французы захотели издать еще одну книгу, и еще. Авось все получится.
2. Русско-французские литературные отношения имеют давнюю традицию -
что происходит с ними в настоящее время? И даже еще шире существует ли
вообще взаимовлияние европейских литератур друг на друга сегодня - да,
нет, и почему?
- Я не рискну говорить о современных русско-французских отношениях: мало знаю. Знаю о тенденции общей: западная современная литература знакома нам лучше, чем на Западе – наша литература. Возможно, так всегда и было. Мы ленивы, но любопытны, мы падки на раскрученные имена: Коэльо, Мураками (он тоже западный, хотя и с востока – он с восточного запада), Зюскинд, Бегбедер и т.д., и т.п. – почти наугад. Досадно, что кому-то книги этих авторов кажутся чтением первой свежести. Мы-то начинали с Маркеса, Рюноске Акутагавы, Макса Фриша, Борхеса, по сравнению с которыми все вышеупомянутые – спитой чай. Я четко вижу, как модные российские авторы стараются идти след в след за этими товарищами. Что получается? То же самое, только чай еще спитее. Или, как в народе говорят: труба ниже и дым жиже.
3. Верно ли, что в глазах европейского издателя Россия до сих пор
остается страной провинциальной, почти африканской, и это несмотря на
ее прошлую богатейшую литературную традицию?
- Верно только в одном смысле: российская литература воспринимается отчасти как некое этно. Экзотика. Вот переводят книгу немецкого автора на французский язык. Переводят только слова, остальное понятно. С нами иначе. Можно перевести слова, но как «перевести» русскую жизнь? Она слишком до сих пор особенная. Иногда кажется, что к каждой нашей книге нужен русско-иностранный словарь, но не слов, а понятий. Тех самых, по которым мы живем и которые абсолютно темны для западного читателя. В этом проблема. А еще проблема стереотипов. Западная литература издавна ориентирована на занимательность. Крепкий сюжет, закрученная интрига и т.п. В книге должен быть ловкий трюк (или несколько), фокус (или каскад фокусов). Даже психология становится фокусничаньем. В результате – ловкость рук и никакого мошенничества. Мошенничество-то есть на самом деле: стиль заменяется имитацией стиля, характеры становятся симулякрами, философия – болтобрехией. Я не о всех авторах (кто бы посмел вообще огульно так говорить о литературе – в частности –, имеющей Марселя Пруста?) О мейнстриме я говорю. Наш мейнстрим только сейчас учится быть опрятным, ловким, конвертируемым. Мы преодолеваем свою склонность к лирическим отступлениям, инверсиям и монологическим излишествам. Преодолеем – западному потребителю будет приятней и веселее. Лучше ли русской литературе? Не уверен. Прошу понять: крепкий сюжет вещь замечательная, но не ради сюжетов книги пишутся.
4. Чем русская литература могла бы заинтересовать европейского
читателя? Какой рекламный слоган Вы предложили для ее продвижения? Или
- иначе - если бы Вам пришлось русскую литературу продвигать на
европейский рынок - как бы Вы это сделали?
- Я мало верю в продвижение русской литературы в целом. Продвинуться могут отдельно только некоторые авторы. Отдельно. Вне зависимости от моды на русское или отсутствия этой моды. И я считаю, что это хорошо. Писатель везде и всегда должен восприниматься сначала именем, своими книгами и только потом всем прочим, в том числе и национальной принадлежностью.
5. В свет выходит (вышел вообще-то) Ваш роман "ОНИ" - "газетный". Это идеологическое или эстетическое решение? В том смысле, что для Некрасова, например, газетный стиль, фельетон как жанр стали источниками обновления
поэтического языка, а для Вас?
- Кто Вам сказал, что это «газетный роман»? Николай Александров сказал, блистательно обругавший его в «Известиях»? Очень торопился, обругал за неделю до выхода книги. Свидетельствует о горячем отношении ко мне, спасибо. Роман не газетный. Там больше социального, чем в предыдущих книгах, вот и все. Да и то показано, как учили меня когда-то в школе молодого журналиста, «через людей». То есть, учили меня, не пиши так: вот проблема, а вот люди, которые с нею столкнулись. Пиши так: вот люди, а вот проблема, с которой они столкнулись. Наука на всю жизнь. Я писал о людях, которых сшибла судьба и социальные условия. Они, эти условия, играют значительную роль, отсюда и социальность. Милиция бьет по морде моих персонажей, один из них представитель кавказской народности, вот и социальность. Богатый человек столкнулся с бедными, вот и социальность. Но книга все равно о людях, а не о проблемах. В определенном смысле тогда и половина книг 19-го века (кстати, особенно французских – Бальзак, Стендаль, Золя и многие другие) – газетные романы. Итак, книга о людях. А о психологических мотивах поступков персонажей, я, возможно, никогда так тщательно не думал. В результате эта книга стала для меня не столько источником обновления языка, сколько обновления меня вообще. Не тотально, но что-то новое появилось. Мы сами себя воспитываем своими книгами.
6. Насколько сегодняшний читатель, прошедший искус постмодернизма,
вселенского смеха литературы надо всем и самой собою, готов воспринять
прямое, публицистическое слово? Насколько готов услышать писателя,
обсуждающего с ним проблемы общественного значимости?
- Вполне готов – я говорю о молодых читателях, которые меня интересует в первую очередь (ровесников мы прошляпили так же, как и они прошляпили нас). Они не такие хохмачи, как нам кажется. Их любимый писатель – чистой воды публицист (фамилия на ту же букву, что и слово «публицист», угадайте с двух раз). Правда, у меня прямого публицистического слова кот наплакал: три страницы лирического отступления. На ту же тему, что и у Гоголя: «Русь, куда несешься ты?» Я не намеревался обсуждать проблемы общественной значимости. Я попытался «обсудить» (слово ставлю в кавычки, ибо там корень «суд», который не люблю) людей и то, что с ними происходит.
7. Вы не боитесь, что Вас начнут обвинять в том, что вы взялись пасти
народы?
- Я боялся бы, если бы действительно взялся быть для кого-то пастырем. Меня интересует диалог. Я хочу понять, думают ли другие люди о том, о чем думаю я. Заметьте, я не говорю: «так». «О том», о том важном, что не дает мне покоя. А не дает покоя состояние людей, привыкших к жизни в бесчестных условиях – и часто к собственной бесчестности. «Страна негодяев» - помните, у Есенина? Сейчас «страна жуликов». Нравится Вам это? Мне нет, я не хочу к этому привыкать. Я только что прочел в газете о том, как врач в поликлинике жульнически И СОЗНАТЕЛЬНО выписала не то лекарство тяжело больной женщине, и она чуть не умерла… Неадекватность одного из героев книги, которому кажется, что кто-то оккупировал страну, имеет почву: только чужеземные захватчики относятся к покоренным с таким хамским презрением, так жестоко и беспощадно, как россияне относятся к россиянам же. Я НИКОГДА к этому не привыкну, меня от этого колотит. Мой личный психоз, возможно.
8. Как бы вы оценили дух нашей прессы - и политической ее части, и
культурной?
- Дух тяжелый. И легковесный одновременно. Политика – отдельный разговор. В культурной части угнетает то, что театральная, литературная и музыкальная критика вырождается в сугубую журналистику. Для нее играет роль не важность события, а то, есть ли в данном событии «информационный повод». За редким исключением никто не прибегает к аргументам, процветает стиль навешивания ярлыков. Это – добро, а это, напротив, не добро. Я как-то спросил у сведущих людей: вот критик N., он какое ПТУ закончил? Уж совсем какой-то малограмотный, до дебилизма просто, как его в критики-то взяли? Мне сказали: окончил МГУ, защитил кандидатскую, в заграничном университете лекции читал. Оттуда и взяли…
9. Чего Вам не хватает в сегодняшней литературной критике, в
частности, оценивающей Ваши вещи?
- См. предыдущий ответ. Не надо меня оценивать. Надо говорить: Слаповский плохой писатель потому-то, потому-то и потому-то. Или, наоборот: Слаповский хороший писатель потому-то, потому-то и потому-то. Что плохой или хороший я читаю обычно в десятках рецензий. А «потому-то», пусть в короткой форме, в двух-трех. Обычная аргументация: Слаповский хороший, потому что он мне нравится. Или: плохой, потому что не нравится. Это, знаете, за рюмкой водки в компании можно так поговорить, а на страницах газеты или журнала – непрофессионально. Вопрос профессии вообще главный в сегодняшней литературной критике.
10. Что для Вас литература, творчество? Не мешает ли, кстати, создание
сценариев для сериалов сочинению художественной "высокой" прозы?
- Сейчас пойдет пафос. Творчество для меня – все. Конечно, я пожертвую этим всем ради чего-то, что больше всего: мама, папа, дочь… Но этих жертв никто не требует. Следовательно – все. Я этим живу всегда и везде, даже когда живу еще чем-то, а я все-таки живу еще чем-то. Многим.
Второй вопрос. Вдохновение – как бензин. Я не знаю, как и кто ездит без топлива, сам не пробовал. Так вот, и в лимузин «высокой» прозы, и в… ну, в автобус, допустим, сериала (для перевозки людей, то есть, дело нужное) я заливаю один и тот же бензин. И за рулем один и тот же водитель. И дорога одна и та же. Конечно, я люблю кататься на лимузине и прокатить еще кого-то. Но, хотите верьте, хотите нет, я люблю водить и автобус. И мне за удовольствие еще и деньги платят! А без удовольствия, ради одних денег, я не делаю ничего, как и все ленивые люди. |
|
|
