|
Интервью о "Большой книге" и маленьких авторах |
|
|
2007 г.
Интервью о «Большой книге»
–Какое содержание вы вкладываете в понятие «большая книга»? Какие произведения считаете большими в русской, мировой литературе?
- Большая книга предполагает в первую очередь, что автор большой. Поэтому – тема большая, герой большой, мысли большие, в результате общее значение – большое. Физический объем – дело десятое. Маленькая «Капитанская дочка», крохотные повести Свифта, тоненький (особенно в адаптированном виде) «Робинзон Крузо», скромный «Герой нашего времени», совсем прозрачная книжка «Листья травы» Уитмена, ограниченный форматом пьесы «Гамлет» и т.д., и т.п. сопоставимы по значимости с такими огромными книгами, как «Война и мир», «Божественная комедия», «Гаргантюа и Пантагрюэль», «Братья Карамазовы», «Дон Кихот», «Архипелаг ГУЛАГ» и т.д., и т.п. Вот, кстати, и ответ на второй вопрос – малая часть из любимых моих больших книг.
– Выход в финал не стал неожиданностью?
- Сколько у меня уже было всяких и разных финалов… Отношусь бестрепетно. Я заметил: трепещет не столько тот, кто хочет победы, славы и фанфар, а тот, кому очень надо денег. Мне тоже надо денег, но я заработаю и без премий. Поэтому, наверное, спокоен. Побед такого рода, хотите верьте, хотите нет, даже слегка побаиваюсь – у них всегда есть оборотная сторона.
– Вас часто называют народным писателем, подразумевая, в том числе, популярность телесериалов по вашим сценариям – «Остановка по требованию», «Участок»… Сценарии и проза для вас равноценные части творчества, или Слаповский-сценарист, скорее, «кормит» Слаповского-писателя?
- Угадали, кормит. Хотя – какой я народный, если серьезно? Народный, которого народ не знает? Я имею в виду в первую очередь себя – писателя, то есть важнейшую для меня составляющую, как сейчас говорят. От сериалов понемногу ухожу, но становлюсь киносценаристом: в процессе запуска сразу три фильма по трем моим книгам: «Первое второе пришествие», «Я – не я» и «Висельник». Проза для меня, конечно, важнее. Но сценарии сочиняю с огромным удовольствием, это похоже азарт компьютерной игры с преодолением все новых уровней сложностей. А есть еще третья ипостась – я драматург, пьесы все-таки в тридцати театрах России идут, не считая зарубежья. Театр – любовь мучительная, неизбывная. Пьесы тем хороши, что на короткой дистанции есть возможность мощно (если получится) высказаться, поручив это персонажам. Я работаю вообще во всех литературных жанрах, исключая стихи и кляузы.
– В одном из критических отзывов на «Синдром Феникса» высказано опасение, что читатели воспримут роман как cказочный лубок, а глубинное, философское, страшное даже содержание этой вещи останется «за кадром». Вы эти опасения не разделяете? Насколько важно для вас мнение критиков и коллег по перу? Как считаете: литературные премии – это наиболее адекватная оценка произведения профессионалами или лотерея?
- Хочется сгоряча сказать: я же не отвечаю за то, кто как воспримет! Да нет, отвечаю, конечно. И лубочность – планировалась. Мне нравится диапазон от примитива до высокоумия, мои книги, возможно, похожи на супермаркеты, в которых есть все. И для вкуса непритязательного – вобла с дешевым пивом, и для изысканного – икра какая-нибудь. Она, кстати, в наших супермаркетах в стеклянных шкафах под замочком, видели, да? Вот и у меня есть места такие, под замочком. Но все видно. И открыть можно. Мнения коллег и критиков, которых уважаю, для меня важно, остальные суждения принимаю к сведению. Часто удивляюсь. Вольно вот был недавно написать Лизе Ъ-Новиковой, что проза Андрея Дмитриева подозрительно (в чем подозрительность, непонятно) похожа на прозу Славниковой, Алешковского, Зайончковского и мою. Не знаешь, то ли тут смеяться, то ли плакать, горюя – ведь девушку учили чему-то, время тратили. Хотя, может, она и права – все эти прозы, извините за склонение, написаны нормальным русским языком. Это бедной Лизе, видимо, и подозрительно. И не ей одной. Ибо (сейчас я не о себе): пока такая проза существует, полуграмотным маргиналам, занимающим время от времени высокие места в продажных рейтингах, и их апологетам жить на свете не так уютно, как хотелось бы. Равняться на Робски-Минаева-Багирова-и-имя-им-легион легче и приятней, чем на того же Дмитриева. Поэтому и раздражаются.
– Вы знакомы с произведениями других финалистов? Если да, каковы впечатления?
- Читал не все. Нравятся книги Улицкой, Пелевина, в диалогах которого я увидел неожиданное родство со своими драматургическими диалогами (и есть в нем все-таки какой-то магнетизм), интересные вещи у Рубиной, Сахновского, Иличевского, хотя – не мое. Впрочем, а что у писателя может быть в чужих книгах «мое»? Крайне редко! Скажу с непозволительной откровенностью: статусу большой книги, который я имел в виду в начале, ничто из этого списка не соответствует. Да и не могут большие книги рождаться каждый год. Так что жюри выбирает из того, что есть. Тут напрашивается восклицание: «И вы не соответствуете?» И я не соответствую. «Синдром Феникса» - нормальная книга, но я больше был бы рад видеть, например, «Первое второе пришествие» или «Они». Понимаю, что смирение паче гордости, но в данном случае я действительно не гордый, «я согласен на медаль». Я бы первую премию дал Люсе Улицкой, вторую еще кому-нибудь – тому же Пелевину, а третью себе, любимому. Я ведь имею право высказаться, это не давление на жюри, не подсказка? А не дадут и третьей – ну, не дадут. К результатам премиальных сюжетов надо относиться фатально: часто побеждает то произведение, чей образ наиболее полно соответствует представлению большинства членов жюри о том, какой должна быть современная хорошая книга, то есть – насколько правильно повернут флюгер по отношению к тому направлению ветра, которое им чудится. Куда ветер дует на самом деле, чувствуют очень немногие. |
|
|
