|
Интервью о русском языке |
|
|
Чьи-то вопросы о русском языке
Считается, что русский язык сильно изменился за последние десять-пятнадцать лет. Согласны ли вы с этим? В чем, по вашему мнению, эти изменения заключаются?
Не так уж сильно, но изменился. Он всегда меняется. В первую очередь за счет лексики. Ушли многие «советизмы» (часто вместе с обозначаемыми ими явлениями: «передовик» или, напротив, «стиляга»), пришли – а что пришло? «Глобализмы», так скажем, т.е. политическая, деловая, экономическая лексика (всякие там «трансферы» и «оверты»), модные словечки («продвинутый», «озвучить»), которые всегда мельтешат, сменяя друг друга, и, конечно же, блатной жаргон и изобилие мата – прямого или завуалированного (ясно же, что «блин» - легальная словоформа от «блядь»).
Как вы относитесь к этим изменениям?
Как к погоде. Т.е. – не в моих силах изменить климат, течение ветров и распространение эрозии, но мое право ворчать на снег в конце апреля. И – устраивать свой микроклимат в своем жилище. И, возможно, влиять все-таки этим на что-то: моя профессия такова, что в мое жилище слов многие заходят.
Можете ли вы назвать новые русские слова, которые вам нравятся или, наоборот, крайне неприятны? Вообще, насколько эмоционально вы относитесь к новой лексике?
Эмоционально и лично, но избегая бесплодных сетований. Ненавижу: «бабло» («бабки», «зелень», «мани»), «забашлять», уже упомянутое «озвучить» - просто тошнит, «креативный», «круто». Много. Но надо иметь в виду, что у меня всегда со словами были личные отношения. Меня всегда подташнивало, когда говорили и писали «приобрести» вместо «купить». Я не люблю выражения «сальный взгляд» (потому что никогда ни у кого не видел такого взгляда), многие слова не люблю необъяснимо. В книжной речи: «процедил», «осклабился», «мы пожирали (мороженое)» - это ужасно.
Пугают ли вас заимствования?
Да, как темные тучи с запада: будет дождь и слякоть. Есть ли пушки, чтобы разбить эти облака? Не знаю... На государственном уровне это возможно, но захотим ли мы жить в таком государстве?
Используете ли вы новые слова и, возможно, другие новации в своей речи? (и вопрос для писателей и журналистов – в своем творчестве?)
В устной речи – бывает (особенно в диалоге: смотря по партнеру). В письменной ориентируюсь на общеупотребительную лексику, т.к., на мой взгляд, литературе свойственно быть консервативной, одна из ее функций – беречь язык, сохранять и защищать его. Использовать новые слова надо очень осторожно, стараясь угадать (на то и писательское чутье), что уйдет в пассив, а что останется. Ну, и для колорита времени, без этого нельзя. Я обычно использую сленг и мат игровым способом, в несобственно прямой речи или в речи персонажей (см. роман «День ленег», где матерные слова обозначены начальными буквами). А вообще-то мне всегда казалось интересней (и сложней, и вкусней!) сделать так, чтобы общеупотребительная лексика выглядела абсоблютно современной.
По моим наблюдениям, каждый интеллигентный человек сводобно владеет тремя языками: русским литературным разговорным, русским обиходным (со всем мусором, что в нем есть), русским традиционным письменным, использующим такой синтаксис, которого в жизни не существует (ни одна домохозяйка не выговорит: «Проходя мимо магазина, который находится около метро, я зашла, чтобы купить бритву мужу, вспомнив, что он просил об этом»).
Для чего, по вашему мнению, нужна брань вообще и русский мат, в частности? Используете ли вы мат в своем творчестве?
Для экспрессии, ясное дело. Об этом еще Гоголь писал. Использую (см. выше) с игровым оттенком. Т.е., если сравнить с курением, мои персонажи и я не курят а так, балуются. И «не в себя». Но больше, чем раньше, увы. Надо признать.
Разница вообще в том, что образованные и культурные люди в мат именно играют (это довольно опасные игры), а прочие на нем говорят так же естественно, как дышат.
Как вы относитесь к нецензурной брани в публичных местах и в СМИ (в газетах, журналах, на радио и телевидении)? Следует ли наказывать за нецензурную брань и, если да, то каким образом?
Плохо отношусь. Всему должно быть свое место. Кто-то мне сказал однажды: «А вот американцы...» Что американцы? Я спрашивал американскую переводчицу, которая 17 лет жила в России и 17 в США, чему равно по некоей обсценной шкале выражение «fuck you»? Она сказала: «Примерно – «ты дурак». Американский английский давно снизил вес обсценности данного выражения, сделав его фактически не обсценным. У нас этого не произошло, язык еще не согласен уравнять выражения «уйди отсюда» и «иди ты на хуй», децибелы второго намного выше. Просто у некоторых тенденция зажимать уши. Впереди требований самого языка забегать нельзя. Правда, требования снижаются: например, слово «жопа» уже почти выведено из обсценной зоны.
Наказывать? Вопрос не ко мне, а к закону. Закон плох? Непонятно, что считать нецензурной бранью и что публичным местом? Опять вопрос не ко мне. Но как-то регламентировать нужно – как все, что приносит вред.
Должно ли государство вмешиваться в развитие языка (защищать, регулировать, реформировать)? Какие бы мероприятия, направленные на улучшение ситуации с русским языком вы предложили?
Мне не нравиться слово «вмешиваться». Вмешиваются в чужие дела, а язык – кровное дело государства. Он ведь еще и государственным называется. Государство обязательно должно этим заниматься, вопрос – как, в каких формах. Мероприятие бы предложил: всем чиновникам раз в неделю два часа - курсы русского языка.
Два вопроса, которых нет.
1. Какова роль современной интеллигенции в формировании языка – определяющая или сервильная?
Увы, часто сервильная. (Обслуживающая, по-русски говоря). Беда интеллигенции не только русской. Играем в демократизм и либерализм, в свойскость, хотим быть близкими народу. Это касается в первую очередь деятелей СМИ и политиков. Профессией обусловлено - надо нравиться массам, говорить с ними на одном языке. Так ли надо? Быть простым и доступным можно и без этого, если уметь правильно говорить. А дело-то жуткое, коли вдуматься. Широко известное «мочить в сортире» В. Путина (ясно, что популистское) стало фактически санкцией очень для многих: теперь – можно. И все начали «мочить» русский язык с трибун, телеэкранов и т.п.
А ведь все-таки интеллигенция, даже если говорить о ней, как о социальной прослойке, есть среда сохранения и развития русского языка. Тут меру бы знать – и не законсервироваться, и не торопиться так лакейски подражать толпе. И в итоге – «отвечать за базар»!
Это лакейство, увы, встречается у многих современных модных писателей. Они ведь тоже нравиться хотят. Разговор отдельный.
2. Что еще в бытовании современного языка кажется вам тревожным?
Мы не затрагиваем тему живого звучания языка. А ведь все слова как-то произносятся. Фонетические изменения за последние десятилетия – разительны. Исчезают говоры, местные особенности, все нивелируется. Это неизбежно. И, напротив, в Москве все чаще слышался южный призвук или провинциальная растяжка окончаний. В произношении начинают властвовать просторечные интонации, улица уже не «корчится безъязыкая», ей давно есть чем «кричать и разговаривать» (Маяковский) – хотя бы девочками и мальчиками, ведущими разнообразных программ, которые копируют улицу и – в свой черед – навязывают улице свою манеру речи. «Щас мы с вами пасмо-о-о-отрим сршнно (совершенно) клевый клип, который мне очнь нра-аится, а пото-о-оом вы проголосуете эсэмэсками, а кто не поэл или не слы-ы-ышал, напоминаю: драйвовая и суперская группа, стайл хай текнолоджи, «Блюз Джюс»!
Фонетика – тема огромной важности. И дело не только в смене тональностей. Эмоциональная окраска – это еще важнее. Языковой климат нашей страны за последние годы стал явно теплее, а то и жарче. Но не лучше. Мы говорим громче и одновременно бессвязней, сумбурней. Иностранцы жаловались мне, что русских в быту бывает трудно понять – каша вместо дикции, согласные не артикулируются, а громкость при этом повышенная, что ясности не способствует (ибо усиливаются и обертона – так плохо слышащий, пытаясь разобрать, что говорит диктор во время матча, прибавляет звук телевизора, но слышит только нарастающий рев трибун).
И – агрессивность. Вот недавний пример. Ко мне приехали брать интервью, журналистка Катя звонит: выходите, мы у дома на двух машинах. Выхожу. У дома две машины, рядом с ними молодые люди. Озираюсь, спрашиваю: «А где Катя?» Мгновенный поворот крепких голов, настороженные глаза и – после небольшой паузы – встречный вопрос: «Какая, блин, Катя??!!» В вопросе, интонации – и угроза, и подозрительность, и готовность дать отпор, и привычка к вражде – ох, много чего было в этой интонации! Все наше время отразилось. Казалось бы: простой вопрос – простой ответ. Но это не у нас. У нас всякий вопрос любого человека воспрнимается как покушение на личное пространство. Даже если вы на рынке всего лишь спросите, свежая ли колбаса. Могут ответить и вежливо (все ведь от человека зависит в конечном итоге), но могут и презрительно процедить: «А какая же еще-то?» И презрение объяснимо: даже если несвежая, кто ж тебе, дураку, правду скажет?
Кстати: две машины и журналистка Катя находились с другой стороны дома. И мы начали общаться на вежливом, правильном, грамотном и нормальном русском языке. Не чувствуя себя ущербными и несовременными. Во-первых, говорили о важных вещах. Во-вторых, были интересны друг другу без языковых ухищрений.
А вообще – глобально: снижение требований народа к языку озачает снижение требований к морально-этическим нормам вообще. Деградация языка – деградация нации. Или еще проще: язык – совесть народа. И если он грязен, значит, совесть не чиста.
Утешение: русский язык берегут не слова, а словоформы. Можно сколько угодно стрематься и послушно следовать ворду, убирая подчеркиваемые слова, но язык ради драйвовости подчинит себе любую иноязычность, да еще и апгрейдит! Хотя сильно радоваться этому тоже не приходится. |
|
|
